Сине-бело-голубые

Как фанаты сделали современный футбол. Часть 2.

main-image

Читать первую часть подкаста

А.П.: Вы же рассказывали до начала нашего эфира, что при походе на стадион можно было лишиться наличности или какой-то одежды. 

М.Д.: А Ленинград вообще был местом далеко не самым радужным, не предназначенным для обычной жизни молодого человека, неуверенного в себе. Если ты пошел вечером в кинотеатр на последний сеанс, то твои 20 копеек могли перейти кому-то другому, как на стадионе, где на тебя мог быть совершен прыжок и ты мог лишиться шарфа.

А.П.: Давайте поговорим немного о Европе двадцатого века. Или все-таки девятнадцатого?

Ю.А.: Давайте все-таки про двадцатый. На самом деле в дополнение к тому, что я сказала еще в начале, когда мы обсуждали литературу и исследования на эту тему, хочу, возможно, удивить вас такой провокационной фразой, что футбольный хулиганизм в Англии изобрели отчасти СМИ, а им помогли ученые.

А.П.: Вот сейчас требуется пояснение.

Ю.А.: Крепитесь! Традиционно, когда начинают говорить про футбольный фанатизм, без футбольного хулиганизма не обойтись. Это как говорить об истоках без Древней Греции — невозможно. И здесь нужно аккуратно отличать одну тему от другой, они часто пересекаются, но не всегда это одна и та же тема. Когда говорят об истоках фанатского движения, говорят про Англию и 60-е. Это было особое время. Я думаю, многие наши слушатели представляют эту эпоху расцвета разных молодежных движений, субкультур, и это в том числе приходит и в футбол. Как я показала более ранними примерами, футбол — это такое кривое зеркало: всё, что есть в обществе текущего, оно там через футбол преломляется. Такая активная поддержка в 60-х привела к тому, что стали систематически появляться беспорядки. Для британского общества это был большой шок. Это было предметом больших обсуждений: как это так, тут погромили, тут драки, тут еще что-то, как так можно? Стали винить в этом молодежные движения, фанатов. И тогда стало очень активно внедряться это слово — хулиган. Слово «хулиган» было выбрано неслучайно. Самая популярная интерпретация — это слово с ирландскими корнями, и это что-то типа викингов, варваров. Да, варвары как раз хороший пример. Мы берем слово, которое у нас ассоциируется заведомо с другим, и обозначаем то социальное явление, которое нам страшно не нравится.

А.П.: Что-то неведомое, злое, сильное и тупое.

Ю.А.: Да, и немножко ирландское в логике Британии того времени. И с 60-х годов начинается большая моральная паника. На мой взгляд, она не прекращается там до сих пор. Просто футбольных фанатов в 70-е, 80-е винили во всех грехах — это оказался очень удобный инструмент. Была давка на стадионе — виноваты футбольные фанаты. Очень показательный пример — история с «Хиллсборо», когда вся пресса писала, что, мол, эти футбольные хулиганы, сколько можно, какой кошмар, да всех их пересажать. А подобная моральная паника всегда имеет свойство запускать реальные действия. Это была очень агрессивная политика полиции в отношении болельщиков. За простую драку и драку в футбольном контексте можно было получить — и люди получают до сих пор — два разных срока.

Почему я сказала о том, что появлению паники и изобретению ужасного образа хулигана поспособствовали ученые? Потому что правительство Маргарет Тэтчер, небезызвестной во всей этой истории фанатского движения, было очень репрессивно по отношению к проявлениям болельщицкой культуры, и оно активно спонсировало исследования. Выпускали книжки вроде «Корни футбольного хулиганизма». Конечно же, эти корни уходили в XIX век. Это такое немного искусственное «удревление», потому что конфликты, которые возникали тогда, они были немного про другое. Известны беспорядки начала XX века, и в Англии тоже, когда судья вынес неверное решение или нечестно поступил футболист, толпа возмущена, повод для негодования есть, но направлен он на поле.

А разборки внутри групп болельщиков — это приходит уже в 60-е. Исследователи, которые работают так, как я сейчас, стали менять ситуацию. До 90-х годов футбольных хулиганов исследовали в основном люди из Оксфорда…

А.П.: Я думал, из Скотленд-Ярда.

Ю.А.: Из Скотленд-Ярда — это понятно, у них были свои доклады, тоже довольно познавательные, но, если мы говорим про исследователей-социологов, историков спорта, они были далеки от этой культуры. Есть одно оксфордское исследование — там хотя бы смотрели записи с камер, там даже есть схемы, которые показывают, как распределяются люди по трибунам, где стоят главари. Но никто «в поле» не спускался.

А.П.: Спуститься «в поле» в данном контексте означает пойти и окунуться в данную среду, общаясь с живыми людьми?

Ю.А.: Да, то есть это были люди по большей части социально другие. Для них была важна тема насилия, а кроме этого их мало что интересовало. На самом деле мы только что слышали, сколько насилия должен был человек пережить, чтобы остаться в фанатской культуре, значит, что-то там должно было быть, чтобы хотеть там остаться.

В 90-е появляются исследователи, более близкие к фанатской культуре, например люди, которые учились вместе с теми, кто входил в группировки, которые сами ходили на футбол. И они используют этнографию, разговаривают с людьми. Они пытаются понять, как люди, которые находятся в этой среде, видят ее, что для них важно и как это всё вообще работает. И это был такой конфликт в литературе, что эти две традиции стали вести большую перепалку. Многие потом писали о них: «Вы деретесь хуже хулиганов».

А.П.: Это отличная английская история. Есть анекдот про джентльмена, который окажется на необитаемом острове и обязательно помимо клуба, в который он будет ходить, построит также и клуб, который он будет презирать.

Грубо говоря, хулиганов выдумала пресса. Но они же есть, мы же читали Дуги Бримсона (автор книг о футбольных хулиганах в Англии. — Прим. ред.), в конце концов.

Ю.А.: Пресса, скажем так, укрепила и абсолютизировала этот образ. Сработала эта знаменитая кричалка: «Мы вам не нравимся, нам всё равно» (в оригинале: No one likes us, we don’t care. — Прим. ред.). Фанатов стали называть животными, а они приняли это: окей, мы животные, и мы не любим людей. Когда фанат говорит про себя «хулиган» и когда посторонние люди говорят о фанатах как о хулиганах, они, как правило, имеют в виду две разные вещи.

А.П.: Хорошо, про европейский хулиганизм мы в двух словах поговорили. Максим, давай вернемся в 80-е. Ты уже набросал довольно эмоциональную картину, а теперь хочется непосредственно по фактам, как у вас всё тогда начиналось, как вы стали делать то-сё, пятое, десятое?

М.Д.: Как я уже сказал, фанатизм у нас пошел с матча с «Карпатами», то есть началась поддержка на определенном секторе. Потом началась Олимпиада, куда приезжали в том числе и болельщики, так что не только фанаты «Спартака» служили примером нашему движению! Хотя они во всех смыслах ярко себя подавали. Тут надо забежать вперед — хорошие отношения со «Спартаком» сохранялись до 1997 года.

Почему днем рождения движения считается 21 сентября? Хотя собрались-то летом, и, по идее, надо матч с «Карпатами» считать точкой отсчета. Но еще люди были между собой незнакомы. Была тяга ко всему этому, были какие-то демонстрации после матчей, люди пытались себя как-то проявлять, но это всё еще только начиналось. А на выезде, который был на всё тот же «Спартак», 20–21 сентября 1980 года, люди познакомились. Люди ехали в поезде и даже не знали, что они фанаты, что есть «розетки» и прочее. Набралась критическая масса, они поехали, стали между собой знакомиться, было 44 человека, половина очень скоро отсеялась и потерялась навсегда, зато оставшаяся половина стала «основой» 33-го сектора. Люди, от которых всё уже пошло дальше.

И так получилось, что на том самом матче в Москве мы познакомились с «основой» «Спартака», которая и объяснила, что шарфы — это «розы» и их нужно вязать, вы — фанаты. Люди ехали и не знали, что они фанаты. Автоматически нашим первым серьезным врагом стал ЦСКА и примыкавшие к его фанатам «динамики».

В этом плане мы в Питере находились на исключительном положении. Нам враждовать было не с кем. Существовали еще параллельные культуры — хиппи, панки и прочие. Это характерно для первых лет развития фанатизма, люди собирались, ездили гонять панков, было даже такое понятие — гонять панков на Казане. 

А.П.: Итак, первый выезд на «Спартак», знакомство с московскими фанатами, ага, значит, мы фанаты, ага, значит, «кони» — враги, надо «розы»…

М.Д.: Но не просто «розы». Это к вопросу о цветах. Чтобы отличаться от «Динамо», вязали длинную синюю, с белыми полосками. Какое-то время это прокатывало.Поэтому, когда на трибунах оказался сине-бело-голубой флаг, фанаты и подумали: «А почему мы сине-белые? Сине-белые — „Динамо“. А мы будем сине-бело-голубыми». Такого нигде нет. А мы будем. И стали.

Так мало этого. Со временем это подхватили и клуб, и журналисты. И то, что это было предложено фанатами и поддержано клубом, фанаты считают своей серьезной заслугой.

А.П.: Это крутая история, конечно же.

М.Д.: Далее. Гимн болельщиков «Зенита» — на тот момент единственный — был написан в 1981 году, в 82-м появились цвета. То есть где-то к 83-му году, когда я стал уже более-менее настоящим фанатом, поехал на выезд и так далее, это была сформированная субкультура. В 82-м году это произошло, за первые три года это стало ведущим неформальным движением на уровне города, однозначно, и количественно и качественно, а уж на уровне России, тогдашнего Советского Союза, и говорить нечего. Потому что в Москве это началось раньше.

А.П.: В общем, интересное, конечно, было время для ленинградской милиции. С одной стороны, рок-клуб, который пытались хоть как-то курировать, с другой — какие-то фанатские движения, а с третьей — вообще скоро всё закончится и будет стремительно меняться. Правоохранительные органы вообще как-то выходили на объединения болельщиков? Показывали пальчиком, грозили?

М.Д.: Заход был от властей с другой стороны. Людей пытались объединять за счет клубов. Скажем, ДК Капранова, где был написан гимн, обсуждались цвета, — там клуб болельщиков был создан властями официально абсолютно. Но тем не менее свою лепту он внес, потому что мест категорически не хватало для сбора, и вот предоставили тебе. Никто особенно не задумывался, кто там чего предоставляет тебе. Есть возможность — замечательно, ты ей пользуешься. 

Вторая история была, когда уже пошла перестройка, Горбачёв и далее по списку. Надо сказать, что изменилось отношение прессы. Первая фотография болельщиков, с флагами и прочей тусовкой, — я ее помню в справочнике «Зенит-84». Несколько фотографий хорошего качества, со вкусом сделанные. До этого времени не припомню, чтобы что-то было. Потому что отношение было как к какому-то брутальному явлению. Ну так если его подают так, то оно и будет таким. Поэтому журналисты писали: «Кто портит нам футбольный праздник», «Погром в 13-м вагоне», «Болельщики? Нет, хулиганы». В общем, это было однозначно негативным явлением. Журналисты выполняли заказ властей.

А.П.: Ты знаешь, некоторые могли делать это вполне искренне, от чистого собственного восприятия. Параллельно как раз таки можем вспомнить историю с рок-музыкой.

М.Д.: Самое главное было то, что и команда, и администрация команды действительно относились к фанатам хорошо. Могли взять в самолет. Потому что какой-нибудь Наманган — и там два фаната. Ну куда вот так вот, что сделаешь? Как их оставишь? Там уже настоящая война, танки в городе. Тем не менее происходят футбольные матчи. Людей забирают в самолет. То есть прийти к администратору ночью, постучать в дверь, взять какие-то средства на неотложные нужды — это воспринималось абсолютно нормально. Исчезать эта связь между командой и фанатами стала с приходом серьезных денег.

Ю.А.: Я хотела бы добавить пару вещей к тому, что сказал Пацифик (Максим Дукельский. — Прим. ред.). Вот эта замечательная фраза про то, что контакт с футболистами стал уходить, когда появились деньги. Это очень важная мысль для теории футбольного хулиганизма XX века. Почему это вообще стало появляться, почему люди стали так себя вести? Откуда пошла такая сильная ассоциация с клубом, о чем мы говорили в начале? То, что сейчас закреплено в лозунгах «Против современного футбола», «Команда — это болельщики, а не футболисты». Довольно странная логика для начала XX века, вполне естественная сейчас. Одно из предположений, что история с фанатизмом — это реакция на коммерциализацию футбола, на смену публики в футболе, потому что после войны поменялся способ потребления футбола. Это было уже не комьюнити для рабочего класса, где они приходили, все свои. Очень похожие вещи, что описывал Пацифик: стали приходить другие люди, по-другому стал футбол потребляться, стали появляться новые традиции. От вида потребления напитков, я не знаю, до хождения или нехождения в паб после и до матча. Стали рушиться локальные связи, очень важные. Приход больших денег, приход других людей, для которых футбол, как кажется, был не важен в том понимании, в котором он был важен для рабочего класса. У которых отец, дед ходил, и они ходят. Это очень важная логика — не буду говорить, насколько она удачна как теоретический инструмент описания, но мне кажется, что она точно отражает фанатскую логику. 

А.П.: Клуб ищет какие-то новые возможности, хочет, чтобы приходили новые люди. А мы, из своего мира, который мы любим, говорим, что нам это не надо, мы хотим, чтобы было по-старому.

Ю.А.: Вопрос — как «по-старому»? И что «не надо»? А что поменялось? Что стало рушиться, чтобы вызвать такую, что ли, радикализацию и необходимость защищать вот это свое сокровенное, зачастую связанное с какими-то не самыми приятными историями?..

А.П.: Всё просто — цены, запреты.

Ю.А.: Я имею в виду защищать от новых людей, новых идей, нового способа потребления футбола. Что было важно?

М.Д.: Про современный стадион мы, наверное, еще будем говорить отдельно, потому что это большая тема. Футбол сегодня отличается от футбола 80–90-х точно так же, как наша жизнь сегодня отличается.

Ю.А.: Про потерю коммуникации между игроками и фанатами — это понятно. Но есть разные каналы коммуникации между фанатами и клубом. Наш проект по созданию музея на трибунах — это, мне кажется, удивительный пример взаимодействия на современном уровне между клубом и фанатами, когда обе стороны признают легитимность друг друга и находят интересные точки для взаимодействия. И мне кажется, это неслучайно возникло именно в Петербурге. Эта идея «Один город — одна команда» уже настолько въелась в наше сознание, а Петербург, он как Юпитер, притягивает очень большие смыслы символические. Это культурная столица, столица революции, самый северный миллионник. Все эти петербургские смыслы становятся также очень важны для фанатов. Потому что между командой и жителями практически ставится знак равенства. Если ты из Петербурга, ты болеешь за «Зенит» — как правило, это так. И если уже немного пофантазировать, в Петербурге, как городе музеев, который любит свою историю и постоянно обращается к ней, сохраняет и конструирует ее, — здесь возникновение музейного процесса, связанного с фанатской историей, неслучайно. И то, что мы обсуждаем это в нашем нынешнем формате, — я других таких примеров не знаю, и мне кажется, это очень здорово.

А.П.: И это, конечно, здорово и интересно. В первом выпуске подкаста «Как фанаты сделали современный футбол» вспоминали мы и фанатов на колесницах, вспоминали мы и разнообразные истории про 80-е, и всё равно сто процентов забыли что-нибудь и не упомянули, не затронули какую-то часть, но тем не менее старались как могли. Выставку же можно будет посещать?

Ю.А.: Я надеюсь, что она вернется к нам, как только вернется к нам футбол.

А.П.: И это прекрасно. Всё, наверное, дорогие друзья, спасибо огромное, и на этом мы, пожалуй, завершим нашу первую часть.

Читать продолжение подкаста.